14:16 

Очень тонкая грань

Йохан Фримен
Я смотрел на лежавшую передо мной на столе пластиковую карточку Банка Тел - коричневую с двумя белыми полосами. На верхней написано имя, на нижней – штрих-код добровольного донора органов. Я, как любой дипломированный медик, имею лицензию на препарирование трупа, имеющего карточку Банка Тел, и уплата денег тому, кто притащил труп и выдал карточку, тоже входила в мои обязанности. Нельзя сказать, чтобы я был противником подобной системы - кто-то не платит налоги при жизни, зато после его смерти его органы помогут другим прожить дольше. Хотя, конечно, есть и обратная сторона - это сделало подпольную торговлю органами чрезвычайно прибыльным делом.
Притащивший труп парнишка в спортивной одежде завалился ко мне невовремя, как раз во время моего "обеденного перерыва". Я сидел в приемной - небольшом помещении бывшего магазина с восстановленным интерьером: я выгнал крыс, поставил новое стекло витрины, завез новую мебель. А после регистрации свей маленькой клиники у меня появились электричество и горячая вода, чего многие мои соседи остаются лишены. В общем, это место я мог назвать домом - тут я чувствовал себя наиболее спокойно. Мало кто знал о ходе в подвал, который я тоже восстановил, а там оборудование было посовременнее, чем в холле. В частности, помимо трехмерного принтера там был еще и аппарат по печати тканей. Я напечатал себе великолепный кусок говядины, зажарил его на решетке, затем купил у местных арабов на рынке свежих овощей со скидкой, сделал салат, развел пюре из синтезированного концентрата, и ел все это. А помимо этого, я нажал на линзы своих искусственных глаз, имитирующих роговицу, повернул их и снял. Потом к очень тонкому гнезду в каждом глазу спереди подсоединил провод от зарядного устройства – глаза немного разрядились, а тут парень без стука входит и вносит посреди гостиной труп с тремя явными пулевыми отверстиями в груди и кладет мне карточку Банка Тел в ожидании положенного вознаграждения. Было заметно, что ему было неловко находиться со мной в одном помещении, и я понимал, что завтра плавный ручеек слухов перерастет в полноводный поток россказней обо мне, текущий по округе. Про меня слишком много говорят.
Глаза - отдельная история, разделившая мою жизнь на "до" и "после". Строго говоря, жить, а не существовать, я начал в сорок лет, когда жизнь в спальном районе, покрывающемся плесенью и разрушением, окончательно мне опостылела. И я, наконец, решился вложить кое-как накопленные деньги в свое будущее и заплатил за обучение в университете. Я сейчас вспоминаю, как жил тогда вблизи огромных экобашен и мечтал о жизни высоко-высоко - над смогом, вонью и пылью города, над полицейскими квадрокоптерами, патрулирующими улицы, над шумом регулярных перестрелок арабов с неграми и друг с другом. Поступил, отучился, даже жил в отведенных мне помещениях как раз в экобашне Каролинг. Гулял на этажах-парках, покупал фрукты и овощи на этажах с гидропоническими фермами и смотрел вниз сквозь огромные окна на город. Через шесть лет устроился в клинике, стал получать деньги, казавшиеся мне огромными, улучшая бойцов, воюющих за разных нанимателей по всему миру, богатеньким толстосумам делал пластические операции и омолаживающие терапии. Мое желание открыть собственную клинику оборвала случайность: однажды, неправильно смешав два реактива, я устроил маленький взрыв у себя в руке, облил лицо щелочной гадостью и лишился глаз. «Смешно», - думал я через сутки, лежа на больничной койке и ожидая операции, - «каких-нибудь сто лет назад был бы безнадежным инвалидом, а теперь мне через полчаса вставят искусственные глаза на время, пока растут мои собственные, а через неделю мне сделают пластику микромашины, которых я даже и не увижу. Месяц - и я снова полноценный член общества». Мои живые глаза так и ждут меня там, наверху. И я исправно плачу за их содержание каждый месяц.
Пока я привыкал к новым глазам, я размышлял о людях внизу, копошащихся вокруг фундамента экобашен и разбивающихся об них, словно прибой. Их жизнь была всем безразлична, их как будто и не было. Бегущие от бесконечных войн на Ближнем Востоке, в Африке и в самой Европе - на ее окраинах - они занимали то, что было никому не нужно - исторические кварталы, старые неработающие фабрики и устраивали жизнь как могли. Живущие в высотных зданиях вообще перестали нуждаться в этих людях, как мне иногда казалось. Ветряки под крышами, солнечные панели на крыше и вдоль стен, гидропонные фермы, ванны с одноклеточными водорослями, перерабатывающими органический мусор, подземное и воздушное сообщение между экобашнями - в таком доме можно было прожить всю жизнь, ни разу не ступив ногой на улицу. И я принял внезапное решение вернуться вниз, потому что я понял: тут я всего лишь рядовой сотрудник, хоть и зарабатывающий много, а там таких как я считанные единицы. Там реальность становилась настоящей, а действия приобретали критичную значимость. Говорят, у людей с "железом" внутри начинает ехать крыша, и никогда не угадаешь, куда она поедет. Порой психоз улучшенных людей принимает странные формы.
- Привет, Али, - сказал я, - ты зачем этого человека убил?
Я всех, похожих на арабов, называл «Али». Все они были одинаковы для меня - темноволосые, одетые в дешевые спортивные штаны, имитирующие своими значками знаки известных фирм-производителей, дешевые кеды, толстовки с капюшоном. А еще - все молодые, нет и тридцати: с их образом жизни дожить до сорока лет - большой подвиг. Парень смотрел на меня немного страдальчески и испугано. Мне было жаль их, ведь они не виноваты в том, что система такова, а они не могут вписать свой уклад жизни в ее требования.
- Я его не убивал, - говорил с очень заметным акцентом, значит - прибыл недавно, - я его нашел. Услышал выстрелы и нашел, и карточку. – Он нервно мялся с ноги на ногу в центре приемной, крутя головой и ни на секунду не останавливая быстрые взгляды своих черных глаз.
- Ну да, случайно. – Я нарочито шумно выдохнул, - Ты знаешь, что перед вскрытием я должен отправить его данные в полицию, потому жди тут, - я указал на кожаный диванчик в углу приемной, рядом со старой глиняной кадкой, в которой рос большой фикус. Напротив дивана был пластиковый белый столик с сенсорным экраном.
- Нет, спасибо. Неужели ничего нельзя сделать по-быстрому? - спросил он с сожалением. Как я понял, он совсем не хотел встречаться с полицией - они сразу его арестуют.
- Ну почему же, - парировал я, - руки-ноги у него целы. Если ты так торопишься, я, пожалуй, дам тебе пять сотен за каждую конечность, и проваливай себе на все четыре стороны.
Я со вздохом вытащил провода из глаз и вставил линзы на место, в один момент став похожим на самого обычного жителя этих районов. Поглядев на свое отражение в столе, я отметил между делом, что не очень-то теперь похож на выхолощенного доктора из экобашни. Недельная щетина, куртка, футболка, крестик. При взгляде на крестик, я вспомнил одно обстоятельство: вернувшись в эти трущобы, я увидел у местных жителей веру - кроме нее у них ничего и не было. Али, получив от меня наличные, еще какое-то время постоял в нерешительности, размышляя о чем-то: видимо, он пытался повернуть свою реальность под таким углом, чтобы в нее вписалось все, увиденное им тут. Но мгновенно испарился, когда я отключил голографический экран, скрывающий небольшую нишу в противоположной входу стене. В ней был старый робот-помощник, висевший в воздухе. Основное тело размером с три головы человека и пять манипуляторов, старательно оттёртые от ржавчины, выплыли из ниши, издавая тихий свист. Три сустава на каждой конечности отличали его от сверхновых роботов-ассистентов с конечностями на синтетических мускулах, но мне он нравился, как нравится человеку именно его, найденная и обогретая им, дворняга. Неказистый, но вполне подходящий для работы, он был найден мной на свалке около реки, давно вышедшей из своего бетонного русла. Мои друзья-техники починили находку - и вот теперь он со мной.
Я обернулся к лежавшему посреди гостиной телу, из которого на синтетические коврики еще вытекала кровь - он был убит совсем недавно. Странно, но к нему я не испытывал ничего - просто еще одна часть моей работы. Ни его прошлое, ни обстоятельства его смерти не занимали меня. «Черствею», - подумал я с каким-то сожалением.
- Ну что, - сказал я трупу, - пойдем-ка на стол, приятель. Пора тебе расстаться с конечностями и вообще всем, что еще может пригодиться живым. Ты же для этого никогда не платил налоги?..

Костюм. Сколько же людей делают себя нарочито одинаковыми, как будто отлиты на заводе. Все одеты с иголочки, с дорогими часами, в сверкающих лоском туфлях. Дорогие галстуки, золотые запонки - в общем, сразу понятно, у кого тут деньги. А чтобы еще и подчеркнуть, у кого тут власть, рядом обязательно должны торчать мордовороты, и, по возможности, полицейский. У меня в гостиной собрался самый цвет: "костюм", одна штука; три мордоворота, раньше они были бы в костюмах и темных очках - теперь они были в силовой броне; сзади стоял полицейский. Прошло всего полтора часа с момента сканирования штрих-кода мистера Трупа, а эти ребята уже прибежали ко мне, вернее – прилетели. Корпоративный аэродайн стоял на своих лапках на улице перед витриной магазина. Я и успел-то всего лишь просканировать труп, найти какой-то имплант, плотно прикрепленный к его позвоночнику, да разделить тело на части, а это непростая работа, ведь требуется все сделать так., чтобы все мельчайшие мышцы и сухожилия были целы - эти конечности другим носить. Я, кажется, даже начал догадываться, чем этих господ так заинтересовал мистер Труп – имплант был уж больно дорогой и редкий.
- Добрый день, господа. Я вас слушаю, - сказал я максимально дружелюбно. Если учесть, что я только-только успел снять кровавый фартук и перчатки и бросить их в переработку, у меня получилось не очень.
- Добрый вечер. Вот ордер, мсье Сольер, - сказал полицейский, включая голографический проектор на своем значке. Передо мной появилось трехмерное изображение бумаги с печатями и штампами. «Ишь ты» - подумал я, - «уже мое досье раскопали».
- Нам нужно тело, - проговорил Костюм. Кратко, просто, без лишних слов. Я оторвался от изучения ордера и посмотрел на Костюм. Лицо гладкое, даже слишком. Я полагаю, он сделал недорогую по его меркам операцию по удалению волос и теперь ему никогда не надо будет больше бриться. Лицо с тонкими чертами, на вид - лет пятьдесят, но что может сказать сейчас вид? Ему может быть намного больше. Ребята в доспехах хоть бы маски шлемов сняли, что ли. Абсолютные охранники. По большому счету, мне держать у себя труп того, в ком так заинтересованы корпорации, не было никакого интереса. Как говорится, с глаз долой - из сердца вон, но все-таки хотелось напоследок сказать свое слово.
- Ребят, я на этом потеряю не меньше десяти тысяч, между прочим.
«Подавитесь этим трупом и деньгами и убирайтесь», - хотел сказать я на самом деле.
- Эта сумма уже перечислена на ваш счет, - мгновенно отреагировал Костюм. Да, быстро же у него проблемы решаются.
- Приходите через час, - сказал я, - мне надо его расфасовать. - Молчание. Только Костюм смотрит, не моргая, прямо на меня, да у полицейского я заметил капельку пота, застрявшую между глаз на пути к кончику носа.
- Ребят, он только-только расчленен! Мне надо пойти, приготовить тело, убраться, в конце-то концов! - молчание. Он продолжает молча смотреть в упор, и я понимаю, что мне придется, черт побери, не попив чаю и не помыв руки, отправляться вот сию секунду делать дело.

Сегодня не мой день. Я понял это, когда через три часа после визита "высоких гостей" у меня в приемной появился темнокожий человек в совершенно невообразимом эклектичном костюме, да и в нем, кажется, были намешаны все расы на земле. Это – глава местной банды, которая держит эту улицу и все, на чем здесь можно заработать. Я ему ничего не платил, но исправно штопал его бойцов – таков был уговор. На одном из бесчисленных диалектов улиц его кличка переводилась, как Тигр Улицы – пафосное и простое прозвище, соответствующее его жизни. Мои глаза были прикованы к какому-то замысловатому переплетению проволоки, висевшему у него на шее на цепочке. Волосы, заплетенные в мелкие косы, длиной доходили ему до пояса, и они были украшены всевозможными колечками и вообще всем, что его сознание посчитало красивым.
- Привет, Доктор. К тебе приходили люди сверху, - для пущей значимости он поднял свой палец с длинным ухоженным ногтем, указывая в потолок.
- Привет, Тигр. И что? – спросил я, а про себя выругался. Тут не любят людей сверху, особенно в костюмах. Неприятное предчувствие кольнуло меня, но я отмахнулся от него.
- Ты работаешь на них, - сказано твердо, и так, как будто он меня в чем-то обвиняет.
- Ну да, - ответил я, - они пришли за телом, я им отдал. Все.
- Мне это не нравится. Мне не хочется, чтобы без моего ведома кто-то крутил с людьми оттуда какие-то дела. Полиция в мои планы не входит, а если сюда зачастит полиция, я буду расстроен.
- Знаешь, что я тебе скажу? Вы все прекрасно знаете, сколько людей я на ноги поставил, так что отвали от меня. – Я начинал сердиться.
- Ты говорил, что тебе не нравится у меня. Что ты хотел бы переехать поближе к собору, и местечко себе уже там нашел.
«А ведь и правда», - вспомнилось мне, - «говорил».
– Ну так вот. Ты переедешь до завтрашнего вечера, а мы устроим тут небольшое огненное очищение.
- Что?! Ты псих? – я совсем ошалел от услышанного. - Хорошо, я говорил такое, но позволь мне (я сделал ударение на этом слове) решать, что и когда делать. У меня внизу три больных, и их нельзя двигать. У одного скоро еще одна операция. Мне нужна неделя, не меньше.
- Завтра к вечеру, - осклабился бандит, сверкая мозаикой золота и стали на своих зубах.
Когда он ушел, я от бессильной ярости разбил стакан, швырнув его об стену. Не мой день.

Небольшой полицейский квадрокоптер пролетел над моей головой, поворачивая подвешенной под брюхом подвижной частью. Он за долю секунды просканировал меня, не найдя в моем облике ничего преступного, и полетел дальше – следить за правосудием. Был поздний холодный апрельский вечер, и ветер, гуляя между домами, гнал бумаги и другой легкий мусор по улицам, замкнутым между стен старых зданий. Стены были исписаны до второго этажа граффити, стекла многих зданий были выбиты, обозначая те помещения, которые уже никому не были нужны. Все, что было нужно, закрывалось металлическими ставнями, железными решетками или бронированными стеклами. Ветер принес запах гари – через три дома на противоположной стороне улицы в пустом помещении магазина кто-то жег мусор. Лучи солнца пробивались в узкий промежуток между двумя домами позади меня, бросая узкие красно-розовые блики на стену дома напротив и на старый автомобиль без стекол и колес.
Я проводил глазами квадрокоптер, нащупал в кармане электрокастет и пошел, куда глаза глядят. Вернее, куда ноги идут, потому что глаза глядели под ноги. Я размышлял. Размышлял над тем, какие темные и ограниченные личности все-таки меня окружают. В этих районах редко кто имел хотя бы несколько классов образования. В подтверждение моих слов вокруг бегали те, о ком я думаю, многие в своих лучших проявлениях: в переулке наркоман оживленно с кем-то спорил, кем-то из его головы, в машине, полностью выпотрошенной, спали несколько человек. Остальные просто быстро проходили мимо меня, но в этот час люди стремились покинуть опасные улицы. Я и не заметил, размышляя, как лужи стали глубже и грязнее, значит, близко затопленный город, а туда я не хотел. Вот там могли убить просто так, да и не знал меня там никто.
Сзади раздался звук, напоминающий выстрел, и это отвлекло меня от раздумий. Из переулка позади меня на улицу выполз, расплющивая с хрустом алюминиевую банку, старый автомобиль. Этот еще был бензиновым - эдакое допотопное чудовище. Он громко тарахтел, у него что-то шелестело под капотом, но он ехал в моем направлении. Справа от водителя сидел какой-то араб, из опущенного стекла торчала рука с пистолетом. Пистолет небрежно висел в руке как естественное продолжение. Автомобиль остановился около меня, а парень с пистолетом оказался мне знаком - он сегодня утром принес труп.
- Эй, Док, куда идешь? - сказал он. Я задумался. А куда я вообще иду?
- Да так, гуляю. Тигры меня выставляют завтра, а у меня трое больных, и двоих перемещать еще неделю нельзя будет. Вот и хожу, думаю, как тут быть.
Молодая банда, в которой был Али, еще не нашла своего места в этих трущобах, и поэтому лишний раз досадить каким-нибудь своим соперникам они были всегда готовы.
- Слушай, Док, - сказал Али с некоторым жаром, - давай я тебя подвезу к нашему кафе! Там сейчас сидит парень оттуда, - он кивнул головой в сторону темного силуэта экобашни в сумеречном небе, - и, кажется, ищет работу. Кажется, он умеет воевать, так что поговори с ним, может быть, он тебе поможет.
Я подумал про себя, что только сделок с наемниками мне не хватало, но ноги сами довели меня до машины и я сел на заднее сиденье. Дверца, громко хлопнув, закрылась, и я откинулся назад. В автомобиле пахло табачным дымом и бензином. Я смотрел на проплывающие за окном исписанные дома, разбитые автомобили, бездомных, и начал понимать, откуда все беды - всем на всех наплевать. В людях умерло что-то, отличающее их от машин.
Около клуба, который когда-то был кафе со столиками на тротуаре, сидели три торговки, замотанные в несколько слоев своей темной, порядком испачканной и неприятно пахнущей одежды. Позади них, из темного зала, в котором мерцали разноцветные вспышки, раздавались глухие звуки басов танцевальной музыки. Иногда выходил человек и выпускал с собой часть атмосферы зала, судя по всему состоящей из дыма и еще многих опасных для здоровья веществ: в этих районах до сих пор люди травились сигаретами.
- Доктор, - сказала одна из торговок, - я тебе добыла, что ты просил.
Она выложила из каких-то бездонных внутренних карманов пару запечатанных пакетов с белым порошком. Синтетический кокаин – он мне нужен был для синтеза некоторых лекарств. Я тут не мог добыть нужных соединений, а мотаться каждый раз наверх было совсем неудобно.
- Привет, - сказал я, - семь сотен за оба пакета.
- Такой хороший порошок, - начала по привычке торговаться женщина, - мало семь. Полторы тысячи, не меньше.
Дальше слушать я не стал и пошел к клубу. Когда я уже взялся за старую позеленевшую бронзовую ручку двери, женщина догнала меня и протянула мне пакеты. Я молча отдал ей деньги и открыл дверь в царство дыма, шума, дергающихся людей, вошел на темную лестницу вниз, освещенную редкими тусклыми синими лентами под потолком. По лестнице меня сверху догнал Али, припарковавший свою машину. Лестница был крутая, справа и слева со стен в проход выскакивали голограммы-рекламы, с каждым шагом вниз шум басов приближался. В нескольких местах я заметил занимающихся сексом молодых людей. Дверь в нижнее помещение открылась, и меня втянуло в дымный сумрак, разрезаемый вспышками, лазерными эффектами и голографическими изображениями. Переключив режим зрения на тепловой, я стал пробираться между дергающимися в такт телами, четко обрисованными в тепловом спектре.
- Веди давай, - постаравшись перекричать басы, отдающиеся где-то у меня внутри, сказал я Али. Тот кивнул и пошел проталкиваться сквозь толпу. Музыка била по ушам, заставляла чувствовать вибрацию всем телом. Нос ощущал только запах алкоголя, табака и пота танцующих, только глаза видели хорошо. Но мы вышли из танцевального зала в бар в соседнем помещении. Здесь был тихий уголок, шумы из соседнего зала звучали приглушенно, дыма было намного меньше – вентиляция справлялась с этим. Тусклый свет, но намного ярче, чем в танцевальном зале, светил синим ровным светом из-под потолка. Посреди помещения за одним из столиков сидел человек. Я думал, что такие бывают только в играх, фильмах и тому подобное: эдакий идеальный супергерой. Заостренные черты лица, короткая стрижка, легкая небритость. Когда он улыбался, было заметно, что зубы у него ухоженные – явно человек, которому доступны многие элементарные блага медицины, в эти районы привносимые только мной. Даже под наслоением керамики и металла доспехов, надетых на нем и блестевших в тусклом синем свете, было понятно, что он очень силен. Этот европеоид – а еще и этим он отличался от всех людей в этом помещении – сидел и курил сигару. Перед ним были несколько блюд, выпивка, а к столу был прислонен совершенно невообразимых размеров автомат. Прямо на столе лежал дробовик. Он поднял голову и взглянул на нас исподлобья.
- Я понял, Али - это он. Теперь я с ним пообщаюсь, а ты иди, - сказал я, обернувшись через левое плечо назад.
- Если что нужно, - сказал Али, - обращайся. Я пойду, найду себе девушку на вечер.
Я направился к бойцу и сел за один с ним столик, поставив локти на стол и положив голову на сцепленные руки.
- Привет, - сказал я, - я Док Солье. Меня так все называют.
- Дитрих фон Гросс, - проговорил, слегка растягивая слова, боец. Затем он выпустил со свистом дым сигары из своих ноздрей.
- Я слышал, ты работу ищешь, - сказал я, - а у меня как раз неприятности.
Он ухмыльнулся.
- Ну да, я из этого сраного помещения со своей долбанной пушкой хочу выбраться. Прежний наниматель – гондон, я еще с ним поквитаюсь. Попросил проводить его сюда, свалил, и аннулировал наш контракт. Я оказался тут немного совсем без бабла, и это грустно. Пришлось зайти сюда и торчать здесь. Я хочу, наконец, выйти отсюда, сесть на магнитку и докатиться до башни. Сяду на лифт и поеду домой. Но если подвернулся случай заработать - я слушаю, в чем дело?
- Есть один тип, который со своей бандой мешает жить мне и моим больным. С тебя – научить его уму-разуму.
- Большая банда? – слова были сказаны очень безучастно, как будто он о бутерброде меня спросил.
- Не знаю, - сказал я, - человек пятнадцать минимум. Но мне кажется, - сказал я со смехом, - что они твою броню не проковыряют.
- Я возьмусь за эту работу, - проговорил он, кажется, не придав даже большого значения моим словам.
Я решил удовлетворить свое любопытство.
- Это что, - спросил я, кивая на огромный автомат, прислоненный к столу.
- Это, друг мой, - он взял за ствол свое оружие и поставил вертикально. Мне этот автомат должен был доходить до плеча, - «Глок 14,5», австрийская сборка. Не это сраное дно, напечатанное на принтере каким-нибудь дебилом, - сказал он.
- Прости… дно? – переспросил я, совершенно потеряв мысль этого человека.
- Днище сливное, - пояснил, называется. Увидев мой по-прежнему недоумевающий взор, он пояснил еще раз.
- С такими только людей сливать, пачками. Гробить. А с моим автоматом – нет. Стреляет русскими старыми патронами 14,5х114 миллиметров. Прошибает машины, дома, людей.
- А отдача? – поинтересовался я.
- Да, с отдачей туго. Хоть я и усилил мускулы и кости нанодерьмом и искусственных мышц еще добавил, на полной очереди больше пяти снарядов не выпустить – в молоко остальные улетают. Без брони разбивает плечо в кашу.
- Понятно, - сказал я, достав свой наладонник. Выйдя в сеть, я активировал приложение и перечислил двенадцать тысяч на счет Дитриха, - теперь ты на меня работаешь.
- Не вопрос, - ответил он, - дай мне свой адрес, если есть время, – я заеду кое-куда, за покупками, а потом к тебе.
Я дал ему адрес, а после пошел к себе. По пути через танцевальный зал я увидел Али, хватающего какую-то почти не одетую молоденькую девицу. В клетках под потолком танцовщицы исполняли стриптиз, дилеры продавали открыто колеса, курительную дрянь и порошки. Обычная вечеринка. Поторговавшись с одним из них и купив немного разнообразной наркоты для синтезатора, я вышел на темную, пустую в это время суток улицу. Наверху, на башнях, мощные прожекторы посылали узкие лучи в небо, водя белыми кругами по дну темных туч. Сверкнула молния, а через несколько секунд грохнул гром. Я заторопился домой.
Дождь грохотал по навесам и шлепал по лужам, создавая водопады с крыш и реки на улицах. Канализация забилась, поэтому потоки текли прямо по улице, достигая бордюров. Было темно, и мне пришлось включить подсветку в режиме ночного видения своих глаз. Я надел капюшон, шлепал по лужам и задумался опять обо всем, что меня окружает. Сколько я помнил себя, меня всегда окружало все это: старые здания, исписанные граффити до второго-третьего этажа, кое-где разбитые окна, металлические ставни, бомжи, спящие на улицах и белье, вывешенное сушиться на веревки между домами.
На мысли о людях я внезапно остановился. В задумчивости я шел домой, не смотря по сторонам – грубейшая ошибка. Я стал думать, что меня резко вывело из задумчивости? Что-то настолько беспокоило меня, что я стоял как вкопанный и слушал грохот дождя и грома, мои глаза периодически засвечивали молнии, но антибликовое покрытие линз не позволяло слишком яркому свету сжечь светочувствительные элементы глаз. Старые разбитые автомобили? Нет, в них все обычно. Темнота улиц, давно не освещаемых никакими фонарями? Нет, все хорошо, все обычно. На улицах вообще никого! Никого…
Эта мысль резко, как электрический разряд, пронзила меня. Никого. Нет ругающихся на дождь бродяг, нет горящих в разбитых витринах костров, нет света во всех домах вдоль улицы. Работали только голограммы-вывески и голограммы-рекламы. До моего дома надо было пройти всего три перекрестка. Немного впереди справа был тот старый магазин, в витрине которого я утром видел костер и откуда валил дым. Теперь тут было тихо, темно, витрина была разбита так, что остались только небольшие куски стекол по краям рамы. Я достал чешский пистолет, выключил подсветку прибора ночного видения, оставив только пассивный режим. Чешский пистолет имел подствольный фонарик и лазерный целеуказатель, в нем не было предохранителя. Я не умел стрелять, но иногда один вид пистолета или пуля, вылетевшая в сторону неприятеля, помогала избежать стычки. Тут, правда, дело было намного серьезнее, как подсказывал мой внутренний голос. Он вообще кричал: «Беги домой, со всех ног!», но я заткнул его и пошел, держа пистолет наготове. Мои глаза уловили движение в разбитой витрине, и я присмотрелся внимательнее.
Я увидел сначала разбросанный по полу мусор, несколько лежанок и железный лоток на подставках, под которым когда-то горел костер. В следующую секунду мой глаз выхватил изображение, только из-за черно-белого отображения режима ночного видения оставшееся мной неузнанным. На противоположном конце помещения в тонкой стене был огромный пролом, слева на полу около отверстия лежал кусок черепа с мозгом, вытекшим из него. Из пролома на меня уставились две красные точки, и вспышка молнии выхватила огромную, угловатую, неказистую фигуру. Оно сидело на корточках, правая рука была значительно больше левой, гипертрофированная нижняя челюсть блеснула в свете молнии металлом. Вместе со звуками грома я рванулся к своему дому так, как никогда раньше не бегал.
Я услышал почти в тот же момент позади глухой рык и тяжелый удар. Бестия прыгнула на дорогу. Конечно, местные хирурги, если их можно было так назвать, никогда не интересовались психологическими особенностями пациентов кибер-терапии, так же, как и их последующей реабилитацией. Что меняется в голове людей, когда они осознают, что в их организме есть железо - отдельный вопрос. Ведь это отдельная проблема – сказать такому созданию, каково это – жить с людьми и быть человеком.
Догоняет. Я обернулся на секунду. Мое дыхание начинало давать сбои, а ноги – уставать. А ведь это мелькнул только первый перекресток – еще два. Не успею. В голове крутились только бранные слова и жажда жизни, а так же одинокая мысль – в клинике трое больных.
Я споткнулся и упал на асфальт. Сам, или что-то под ногу подвернулось – уже неважно. Мое сознание сказало «все», и я сдался. Все. Я обернулся в надежде спустить курок пару раз. Вспышка молнии осветила огромную гору, закрывшую все надо мной. Как же он быстро двигается, хотя и какие-то угловатые у него были движения. При вспышке молнии я увидел его: рваные джинсы на ногах, рваная клетчатая рубаха. Все заляпано кровью, правая рука огромная, нескладная – старый, давно неиспользуемый в экобашнях гидравлический протез. Челюсть тоже была явно искусственной, усиленной. Это последнее, что я увидел – с тонким свистом и чавкающим звуком его голова взорвалась, забрызгав меня. Затем раздался грохот, совсем непохожий на гром. Кровь, брызнув фонтаном, залила меня, а огромное тело, дернувшись, упало, придавив так, что я не смог выкарабкаться. Но у меня и желания не было, я ничего не понимал, приходил в себя и понимал только одно – жив.
Через некоторое время я услышал тяжелые шаги, труп отвалился в сторону и я увидел знакомую броню Дитриха. На высоте третьего этажа висел полицейский дрон и фотографировал все, что тут произошло. Дитрих поднял тело за руку и сказал одно слово:
- Спекся. – А затем, протянув руку ко мне, - пошли. Я топал к тебе по адресу, повернул на твою улицу, увидел, как этот дебил гонится за кем-то, ну и решил потренироваться в стрельбе. Я же тебе говорил, четырнадцать миллиметров – это сила!
- Это один из тех, кого послали для моего устрашения или устранения. С этим тебе и придется столкнутся в ближайшее время, - сказал я Дитриху, хрустя стеклами бывшего магазина.
- Грязно, - проговорил он, - но эти – просто шлак. И не таких видал, поэтому не страшно, - его сапоги давят стекла с более слышимым звуком.
- У тебя силовой доспех? – я говорю, чтобы как-то отвлечься. Руки еще не перестали трястись после нападения. Запах в помещении стоит ужасный, тела тоже в кошмарном состоянии. Я направился в угол помещения, к генератору.
- Нет, - ответил Дитрих, не снимая шлема. В пассивном режиме ночного видения четко виден светло-зеленый конус подсветки, выходящий из точки на лбу его шлема, - сила этой брони достаточна только для поднятия ее же веса. Ты куда направился, Доктор? Блевать? – усмехнулся наемник.
- Нет, - я взял канистру с бензином, обильно полил все вокруг и отбросил в сторону. Она гулко загрохотала по тихому пустому помещению. – Пошли отсюда.
Перед тем, как выйти, я достал свою бензиновую спичку, зажег ее и бросил назад, через плечо. Очень быстро огонь охватил помещение, а через полчаса, когда мы с Дитрихом уже разбирали содержимое его сумки в моей приемной, я услышал из-за опущенных бронированных жалюзи шум аэродайнов и завывание сразу двух сирен – пожарной и полицейской. Труп киборга я забрал с помощью Дитриха к себе – его ждало извлечение. Все импланты пойдут на пользу обществу.
Из сумки боевик вынул много проводов, каких-то электродов и серых брикетов напоминающего пластик вещества.
- Эй! – сказал я, - я же сказал: научить уму-разуму, а не взрывать мой магазин!
- Спокойно, - доспех лежал разобранной кучей на полу, и я наблюдал Дитриха в серой футболке, зеленой кепке и зеленых же штанах, заправленных в черные берцы. Он выпрямился и снисходительно смотрел на меня, - смотри. Завтра я положу эту взрывчатку на дорогу – прямо посередине. Когда эти уроды подъедут, они увидят бомбы на дороге и остановятся. Выйдут посмотреть или нет – уже не важно. Я дам по ним очередь из своего автомата.
- А ели не остановятся?
Ответом мне был злорадный смешок наемника, и он говорил больше, чем слова. Я отключил голограмму стены и направился вниз – извлекать импланты из трупа и спать. Я очень устал за этот день.

Дождь только-только закончился, не добавляя мне радости. Уже битых четыре часа я торчал на втором этаже заброшенного дома, находящегося напротив моего «Медицинского Бутика». Голографический проектор выводил на высоте полутора человеческих ростов ровные синие буквы названия моей лавочки. Наши плащи, взятые Дитрихом из своего убежища, через десять секунд приняли расцветку помещения, и обнаружить нас теперь было намного сложнее. Я сидел на старой кровати с резной спинкой и фигурными ножками, она была еще сделана из дерева, и потому поскрипывала, когда я шевелился. В этой квартире мебели было мало, потому Дитрих сидел на полу, и оптическая панель его шлема была как раз над подоконником. Стекла мы предварительно разбили, поэтому мои локти на подоконнике находились в луже. Руки, сцепленные вместе, служили подпоркой для моей тяжелеющей от сна головы. Сумерки покрывали своей мягкой тенью улицу, стыдливо прикрывая бездомных и мусор.
Я практически чувствовал невидимого, не больше ящерицы, полицейского робота-разведчика, сидящего где-то на стене. Конечно, я решил не упускать случая и поговорить с полицией, обследующей место массовой резни, устроенной киберпсихом. Они предложили гражданину экогорода помощь, и я согласился. Мы согласовали все особенности работы с Дитрихом, вернее – они согласовали, а я спать пошел. Я и сейчас засыпал. Момент сна всегда приходил ко мне вместе с каким-то оглушающим звуком и ощущением вращения. Так было и в этот раз, но я очень быстро пришел в себя – рядом со мной в тишине раздался стук – наемник встал на одно колено и поставил свой автомат на подоконник. Приклад уперт в плечо, и я понял – началось. Глаза сразу выловили главное – уродливое, занимавшее почти всю улицу нечто, со свистом спускающееся сверху. На вытянутом торсе даже при плохой видимости были заметны стекла кабины, напоминающие фасеточные глаза насекомого. Две длинные горизонтальные подпорки начинались около кабины и раскидывались на три метра в каждую сторону, на концах каждой было по два фенестрона. Чуть дальше из корпуса под углом выходили другие крылья-пилоны, на них были небольшие реактивные двигатели - такие же находились около кабины и в V-образном хвосте. Аэродайн, зависший прямо над улицей напротив входа, назывался Цикада - некое уродливое напоминание о войнах. Из-под брюха дайна медленно появились, раскрываясь, шесть лап - он мягко сел на дорогу. Бомбы Дитриха остались далеко позади.
- Уроды сраные, добыли где-то дайн. Я не рассчитывал, что у них есть «Цикада». – Наемник произнес, не оборачиваясь, а я подумал: «Действительно на цикаду похож. Длинный, с шестью лапами, с круглыми стеклами кабины пилотов». С шлепнувшейся на асфальт рампы посыпались на улицу боевики. Никакого единства формы – кто в чем. И оружие у каждого свое, одеты тоже как попало - явно недисциплинированный сброд. Они рассыпались под прикрытие «Цикады», присевшей на своих лапках так, что брюхо касалось земли. «Где же ты его добыл»? – думал про себя, отсчитывая время до прибытия полиции.
Откуда-то из-под брюха цикады раздался голос, прекрасно известный мне.
- Ты думал меня своими бомбами подорвать? Думаешь, я дебил, Док, только ты тут умный? Надеюсь, ты смог убраться из своего средоточия зла, потому что очищение пришло! Теперь никто не будет разбирать трупы, варить непонятную дрянь из наркотиков и выращивать органы! Наш Бог подарил нам этот прекрасный транспорт, чтобы мы могли обойти твои мерзкие ловушки. Очищение грядет!
Голос, вырывающийся из металлического монстра, грохотал эхом по улице. Я отстранился от оконного проема и сказал только одно слово: «Они психи», и упал на кровать. В следующий момент, вместе со словами «понеслась звезда по кочкам», произнесенными Дитрихом тихо, последовал такой грохот, что я инстинктивно завалился под кровать, закрыв уши руками. Я и не знал, что этот калибр настолько громко стреляет. Казалось, по голове беспрестанно лупят тяжелым молотком. Затем что-то загрохотало прямо надо мной, но звуки были слышны как сквозь большую толщу воды. Темнота комнаты, ватная тишина, языки пламени, отражающиеся в линзах шлема Дитриха. Далекий звон падающих на пол гильз, больших, с мой палец. «У него шлем, наверное, глушит звуки» - застряла в моей голове одна-единственная мысль. Кровать отлетает в сторону, зеленые доспехи подсвечены сполохами за окном. Дитрих держит меня и тащит куда-то, беспрестанно крича непонятно что. Тонкая деревянная дверь отлетает от удара бронированного ботинка. Комната за нами вспыхивает, огонь длинным языком вырывается в коридор с ревом, и тяжелый удар чуть не сбивает меня с ног. Темная лестница, бежим куда-то наверх. Затем пришел страх. Это был не просто абстрактный страх, или страх перед лицом бандита, а именно глубокий, панический ужас. Он поднялся из самых глубин преисподней, чтобы залить меня полностью, не оставив ничего от моей трепещущей оболочки.
- Док, очнись! – орет Дитрих, плеская мне водой в лицо.
- Ты где воду достал? – спрашиваю я, проводя по мокрому лицу рукой. Это была первая фраза, которая выскочила из меня без обдумывания, как будто она была загружена в некий речевой модуль. Ощущения такие, как будто я выпил слишком много – очень глухие ощущения, только обозначающие сам факт прикосновения руки к щетине.
- Вон в ведре.
Я так и не понял, в каком ведре, откуда она там. Я вообще соображал плохо.
- Еще раз будешь у меня над ухом стрелять из своей базуки, я тебя на запчасти разберу, - тихо бормочу я. – Ну как все прошло?
- Еще идет, - улыбнулся наемник, - но я же тебя охраняю. Я и так расстрелял кабину «Цикады» - она никуда не полетит теперь, а у тебя новые запчасти появятся. А я рассчитывал, что раз ты глаза себе заменил, то и ушной подавитель звука тоже вставил. Поэтому ты и среагировал на полицейское паническое оружие, но ничего – теперь все запомнят, как тебя трогать.
- Да, да, - я, наконец-то, стал ощущать шершавый пол и камешек под моей задницей - оказывается, я все это время лежал на спине. – Пошли, у нас куча дел, - сказал я, с трудом поднявшись с пола и опираясь на стену.
Заброшенный дом покидали не только мы. Пока мы спускались, я слышал в тенях шорохи, стучали двери квартир, раздавался топот. Кажется, никому с полицией встречаться не хотелось, или все были напуганы очередной разборкой, случившейся, на этот раз, у них под носом. Я открыл старую дверь в подъезд. Кто-то давным-давно вытащил электронный замок, домофон и даже провода.
Ночной тьмы не было: все освещали яркие прожектора полицейских - «Цикаду», присевшую на своих ножках (из-под нее вытекала лужа черной жидкости - кажется, Дитрих не только по кабине попал); несколько трупов бандитов; стоявших перед броней моих жалюзи полицейских. Предстояло много работы.

Я машинально провел рукой по двойному стеклу обзорного окна прогулочного этажа. Облака накрыли все серой предзакатной ватой - ничего не видно. Обзорная площадка экобашни была как раз на высоте облаков, поэтому хорошо видны были только капли воды, мгновенно налипшие на наружное стекло. На стекле от точки моего прикосновения до точки, где я убрал руку, нарисовался серый прямоугольник - я и забыл, что окна здесь являлись одновременно и сенсорным экраном. Прямоугольник выхватил что-то там, под облаками, из вечно залитой солнцем туристической интерактивной карты города. На стекле появился серый контур некогда величественного собора, построенного давно. Сейчас он, как и все другие исторические здания, был никому не нужен - люди очень мало интересовались историей.
- Добрый день, гражданин, не желаете напиток? - услышал я сзади нарочито механический голос передвижной тележки-продавца. Я даже обернулся, чтобы ответить:
- Нет, спасибо.
- Удачного дня. - Механизм отправился обратно в лес, который сейчас был передо мной. Эти несколько этажей занимала огромная оранжерея-парк. Пруды, лестницы между деревьями, балконы в кронах. Через несколько метров от меня начинались ступени вниз. Около них стоял Дитрих в своих неизменных штанах цвета хаки, кепке, футболке, армейских ботинках. Вокруг гуляли андрогинные парочки. Доступ к генетическим коррекциям стал слишком легким делом, и все матери на начальном этапе беременности стали просить врачей убрать изъяны у детей. Теперь красота стала банальностью, но к красоте неизбежно примешивалась мода, а сейчас модно было быть андрогинным. Мне это не очень нравилось, хотя я плохо мог сформулировать - почему. Поэтому Дитрих выделялся на фоне других еще и этим - такой уродливый кусок прошлого.
- Дарова, - сказал он, подходя, - пришлось включить службу «найди друга», чтобы тебя отыскать.
- Привет-привет. Разве я тебе что-то должен? - удивленно спросил я.
- При чем тут? Нет, - последнее слово он в задумчивости растянул, - Я получил работу в Синдикате, - гордо произнес он.
- Синдикат же не совсем легален? - спросил я.
- Ну да, а кто сейчас легально работает? Зато там много интересной работы, и она не на этой помойке, которая называется Земля.
- Земля не совсем помойка. Если муха сидит на говне, не значит, что кругом говно.
- Ну да, - повторил он, - ну так вот. Я хочу, чтобы ты пошел со мной - мне надо, чтобы кто-то мою жопу зашивал, кому я поверить могу.
- Придворный врач? Нет, спасибо, - сказал я, - я как-нибудь по-прежнему.
- Да ладно, - протянул наемник, - тебе не все ли равно, на кого работать? Ты там внизу в дерьме копаешься, работаешь с этим мусором…
- Это ты жителей назвал мусором? - оборвал я его.
- Ну да, они - шлак. Балласт, абсолютно бессмысленный и беспощадный - они ничего не производят, только убивают друг друга. Какая тебе разница?
- Один человек собирал медуз на пляже после шторма и выкидывал их в море. Его спросили проходящие люди: «Какой тебе с них прок? Всех не спасешь», на что он, подняв одну из медуз, задумчиво произнес: «Для меня смысла немного - для нее смысл ее жизнь». Вот так. Я делаю угодное Богу дело.
- Богу? Ты пилишь людей на части, мешаешь наркоту, выдираешь кибернетику из трупов - он округлил глаза, - И ты будешь говорить про Бога?
Я повернулся и пошел к лифту.
- Пока, Дитрих, - сказал я.
Я не услышал, как он сказал: «Ну и хер с тобой».
- Первый, - сказал я в белом лифте, отделанном пластиком. Зеркала напротив входа дали мне возможность поглядеть на свое лицо, немного приблизившееся к выхолощенному стандарту экобашен.
- Гражданин, напомню Вам, что первые десять этажей не патрулируются, потому находятся в плачевном состоянии, - раздался нарочито механический мужской голос сверху, - потому настоятельно рекомендую воспользоваться…
- Замолкни, - прервал я голос. В тот же момент магнитные замки кабины были ослаблены, и лифт стал быстро снижаться.
Передо мной проскакивает разрез муравейника - виды из прозрачной кабины лифта. Его прозрачная шахта специально сделана, кажется мне, чтобы люди видели, как оно тут все обустроено. Экобашня скользит вверх, а не лифт летит вниз - так мне кажется. Тихие чистые жилые коридоры, огромные прозрачные смотровые этажи-окна, зеленые пахнущие лесом гидропонические этажи-парки. И, как будто пораженные болезнью, почти не освещенные нижние этажи, заваленные мусором и заселенные совсем уж непонятными людьми: теми, кто не может платить за жизнь наверху, но и не хочет оказаться на улицах. Лифт останавливается. Темно, сыро, плохо пахнет, только в бесконечном хороводе далеко-далеко наверху насекомые кружатся около единственной лампы.
Я иду через старый холл, которым редко кто пользуется, оглядываюсь по сторонам. Пока мне виден только один бездомный, копошащийся в импровизированном домике из картонных коробок за широким кожаным диваном. Растения в кадках давно засохли, многие кадки стоят наполненными совсем другим. Я толкаю вращающиеся двери и выхожу на улицу, в запахи смога и мусора - уже привычные мне запахи. Рядом со мной, слева, завис маленький наблюдательный гексакоптер, и я помахал ему рукой. Неподалеку от входа стоит аэротакси с металлическими решетками на пуленепробиваемых окнах и с бронированным кенгурятником спереди, по бокам эмблемы Красного Кэба и девиз «Мы довезем Вас туда - живым, или мертвым». В любом городе по самым опасным закоулкам возят только КК. Я подхожу к водителю, называю адрес, и он в ответ называет цену. Я открываю дверь с паутиной трещин на старой краске и сажусь в пахнущий странной смесью запахов салон. Если подумать, тут можно выделить любой запах - растворители, пластик, курево - все. Мы поднимаемся на высоту десяти метров и летим, заглядывая в окна третьих этажей.
Я попросил водителя остановиться, когда мы пролетали над перекрестком, поворачивающим на мой тихий переулок. Я не узнал его: клон проспекта, он был полон торговцев, игорных столов, бездомных, вечных спутников торговцев едой. «Всего-то надо было открыть в трюме дайна ресторан», - подумал я, глядя из-за угла на светящиеся буквы «МЕРТВЫЙ ТИГР» голографической рекламы над дайном. Огромная летающая машина теперь стояла угрюмо, перекрывая улицу напротив моего «МЕДИЦИНСКОГО БУТИКА». Я воспринимал это как данность - такое заселение некогда безлюдного переулка. Это тоже относилось к понятию «дом». Оттолкнувшись рукой от кирпичной стены, я залез в такси, понесшее меня дальше над бесконечной толпой, в сторону собора.
Даже правильнее сказать - Собора, с большой буквы. Давно он тут стоял, наблюдая почти за всеми европейскими войнами за свою почти тысячелетнюю историю.
Собор находился рядом с рекой, поэтому я сейчас иду вдоль дамбы. Дамба справа, высотой больше большинства домов в округе и вся исписана граффити доверху, в три слоя. Справа, за дамбой, высотой ей примерно до середины, воды реки, мечтающей смыть город. Через каждые пять метров параллельно земле вдоль бетонной стены идут металлические балконы, пронизанные идущими снизу до самого верха стены лестницами-скобами. На каждом таком балконе, на протяжении многих сотен метров, домики, картонные коробки, жестяные крыши - это жилища бездомных. Слева от дамбы идет глубиной в метр сточный желоб, а сразу за ним - город бедноты. Бытовки, прицепы от грузовиков, маленькие бывшие торговые палатки - это для счастливых, это - первый ярус. На крышах еще в два, а то и в три ряда, громоздятся домики из материалов похуже, бесчисленные паутины проводов оплетают все эти постройки, косы пластиковых водопроводных труб свисают с каждого дома. Мимо по сточному желобу, брызгая водой и хохоча, пробежала галдящая толпа ребятишек. Много бездомных, много попрошаек, калек. Заработок тут прост - носи трехмерные рекламные татуировки известных фирм и получай два евродоллара в день, грабь, торгуй всем, чем придется. Самые счастливые попадали на работу уборщиками, рабочими низших категорий, разнорабочими - тут это были самые престижные профессии.
По скрипящей деревяшке я пересек желоб и втиснулся в узкий проход между двумя домиками, надеясь только, что он не превратится в тупик. Воняло нечистотами, что особенно сильно било по моему обонянию. Я еще не забыл запаха экобашен. Прикрыв лицо рукавом, я проскочил поскорее, опасаясь, как бы кто сверху не скинул что-нибудь, или вылил, или из переулка не выскочил бы желающий легких денег. В переулке мной был встречен только один мальчик, сидящий за кучей мусора и играющий, по-видимому, в прятки.
И я оказался на площади. Строения резко расступились, отошли запахи, шум - все осталось в джунглях нового века. Площадь, раньше забитая торговыми рядами до самых ступеней древнего строения, была пуста, не считая трех внушительных антигравов, расположившихся перед храмом. Эти были ВоенТеховские: не гражданские тонкие стройные машины, стремящиеся поразить покупателя своим прекрасным видом, а военные. Сглаженные только там, где это необходимо, однотонно-серые, с выпущенными спонсонами: два сверху и два снизу. На верхних - ракеты воздух-воздух, целая батарея красных конусов, хищно выглядывающих из серых гнезд. На нижних - серые напалмовые баки. Одного такого хватит, чтобы превратить такую площадь в ревущий ад. Рампы откинуты, люди в экзоскелетах таскают какие-то ящики. Люди в форме, явно намекающей на армию, или очень серьезную корпорацию. И, как и у любой серьезной корпорации, везде логотипы без названия - кто знает, догадается сам: католический крест, а позади него - четыре луча сверкающей звезды.
Я не торопясь подходил поближе. Один из бойцов, сидящий в камуфлирующемся костюме, и потому мной совершенно не замеченный, скинул капюшон и стал видим, вместе со своей длинной винтовкой. Ствол опущен в мостовую, но и не смотрит куда-то совсем в другую сторону.
- Кого ищем? - услышал я его слова.
- Во-первых, - я встал спокойно и говорил тоже без суеты. Мне бояться было нечего, - здравствуй. А во-вторых, я ищу отца Франциска, если он еще тут.
- Добрый день, - услышал я в ответ, - падре внизу. Иди, мы не помешаем. - Затем человек снова накинул капюшон на голову и слился с мостовой.
Он, видимо, что-то сообщил рабочим и охране, так как все стали усиленно делать вид, что не замечают меня, а я тем временем рассматривал людей. Наемники, и не какие-нибудь, а высококлассные: выправка военная, движения четкие и слаженные, разговоров минимум - профессионалы, одним словом. За одним таким, надевшим экзоскелет и несущим пластиковый ящик с продуктами, я шел по старой потрескавшейся лестнице наверх. Между камнями пробивались редкие растения, и если бы священник не выщипывал их время от времени, их было бы намного больше. Кладка стен кое-где выкрошилась, облицовка облупилась. Около огромных двустворчатых дверей с ржавой металлической обшивкой стояли справа и слева накрытые полиэтиленом ровные кирпичные кубы. Около них стояли два охранника, а из-за дверей раздался знакомый голос, отразившийся эхом от стен и свода: «Сюда, пожалуйста. Большое спасибо».
Рабочий вышел, слегка поскрипывая конструкцией, а за ним вышел падре Франциск. Как всегда, в своей рясе священника, борода аккуратно подстрижена, остатки седых волос причесаны и ровно лежат. Его морщинистое лицо расплылось в улыбке, когда он увидел меня.
- А, доктор пожаловал! Опять нет сил сдерживать зов Всевышнего? Пойдем, пройдем ко мне, эти ребята и без меня разберутся, что делать, - с этими словами он повернулся, и пошел в помещение.
- Dominus vobiscum, padre, - сказал я, войдя в полутемное помещение. Свет, лившийся из-за открытых дверей, освещал коробки, строительные материалы и пыль, блестевшую в косых лучах. Напротив входа виднелся огромный главный зал, потолок которого терялся во тьме.
Через некоторое время мы сидели в его небольшой комнате высоко над площадью, и я рассматривал город в одно из стрельчатых окон. Раздавалось только постукивание ложки священника в кружке с чаем - он размешивал сахар. На белом с тонкой паутиной трещин пластиковом столе рядом с окном стояло две кружки - моя и его. Он взял свою двумя руками: его кружка была без ручки. Сейчас было еще по-апрельски холодно, поэтому он об кружку грел руки. Его лицо слегка затуманивал пар, идущий от чая.
- Так зачем ты пришел, сын мой?
- Да так, поговорить захотелось. Я опять вернулся сверху, денег заработал. Говорил с человеком, который мне помог в той истории… ну, ты знаешь. Он посмеялся в ответ на мои слова о Боге и сказал, что не мне о Боге говорить с моими делами, представляешь?
- А ты идешь к демону, чтобы спросить его о существовании Бога? Неверно делаешь. О Боге надо спрашивать Бога, а то, что ты делаешь - плохо, конечно, но это меньшее зло. Если я понял, о чем опять у тебя мрачные помыслы.
- Да, об этом, padre, всегда об этом. В наш век вмешательства в генетический код зародыша с помощью вирусных агентов, век Банка Тел, век кибернетики, сложно уверить себя, что все это угодно Ему. А если нет, то есть ли он вообще? А насколько вообще все это плохо?
- Ты забыл о втором существе. Все его упускают из вида, а ему того и надо. Умер ребенок - Бог виноват, наводнение - Бог виноват, новый наркотик сделали - опять Он допустил. Да и не верит сейчас никто - так, видимость одна. И врагу это выгодно - пусть не верят, ему и лучше.
- Мы опять в теософию? Ты же знаешь, я в ней не силен…
- Нет-нет, тут не в этом дело! Смотри. У них, которые невидимые и всемогущие, есть сила только дать закон и свободу выбора, а делаем-то мы сами. Наши руки творят…
Этот разговор, как мне всегда казалось в этой комнатке, так и не кончался никогда. Он просто продолжался, когда мы вот так располагались за чаем. Потом, конечно, была и еда - все, чем мог угостить священник. Мы говорили, и это было единственным настоящим моментом. Возможно, ради этого я был здесь, а не сидел наверху и зарабатывал деньги. Мы говорили обо всем - о его гостях, которые внезапно стали ему помогать, о погоде, о трущобах. «Кстати, эти ребята еще и охрану выставляют, так что никто больше не посмеет мочиться на алтарь и избивать священника прямо в храме». Говорили о разделении миров - это была моя партия. Я рассказывал, как там, в экобашнях. И сам, на заднем плане своего потока мысли, я осознавал, что в разделившихся мирах почти нет граней соприкосновения, эти миры уже живут сами по себе: задыхающийся мир ненужных людей и прекрасный мир избранных, построенный на фундаменте тел большинства. И я осознал, что я и был той самой гранью. Возможно, еще такие, как Дитрих, который нырял сюда лишь изредка. И я очень тонкая грань.

@темы: киберпанк, писанина

URL
   

Творчество

главная